Я искал казы, а нашёл лагман и собственное место на Зелёном базаре Алматы

Первое, что я попробовал в Алматы, была колбаса из лошадиного ребра без кости, туго утрамбованная в смазанную чесноком конскую кишку. Вторым — лагман с яичницей, который мне принесли по ошибке, когда я пытался заказать ещё казы. И именно эта ошибка, обернувшаяся чередой обедов в подвальной закусочной, стала главным открытием поездки.

«Наши лошади поджарые и здоровые, — сказал Оринбасар Куатов, когда я признался в своей первой трапезе. — Весь жир у них только на брюхе». Оринбасар — коренной казах, инвестиционный банкир, которого мне выдали через бесконечную цепочку знакомых, длиннее гирлянды лагерных кандалов. Мы сидели в русском ресторане под потолочными самоварами, пропустили по три стопки обжигающей водки и перешли к девятой перемене блюд. Стол был усеян объедками — сиротливый гриб там, горбушка чёрного хлеба здесь. Я зачерпнул ложкой консоме из соболя и подался вперёд. «Мы не едим рабочих лошадей, — продолжал Оринбасар с тем самым терпением, какое часто встречаешь у казахов, вынужденных объяснять чужестранцам, что Борат — это вымысел. — Мой отец по первому куску скажет тебе и возраст, и пол, и часть туши».

Алматы встретил меня зимней хмарью, пронизанной солнцем. Полуторамиллионный мегаполис [сейчас уже под два миллиона] прижат к подножию Тянь-Шаня, у самой китайской границы. Вдоль широких проспектов выстроились бетонные коробки для былой партийной номенклатуры — их унылое однообразие местами разбавляли бирюзово-шафранные турецкие архитектурные фантазии. Над городом взмывал острый мраморный минарет: даже в самые смоговые дни он ловил и не отпускал солнечный блик. Иные советские стереотипы ещё живы, но хлебные очереди и «Лады» уступили место «Порше Кайеннам»: показное потребление здесь, кажется, стало главным развлечением. Шагая по тротуарам из сплошного льда — последствиям сильнейшей за двадцать лет бури, — я видел закутанных в соболя женщин, с гимнастической ловкостью ступающих по снегу на шпильках-стилетах, и мужчин в костюмах от Zegna, которые прятали-показывали Rolex Oyster, одёргивая манжеты у банкоматов.

Мои попытки заговорить с прохожими на зазубренном по разговорнику казахском или русском редко приводили к успеху. Заведения, казавшиеся дёнер-кебабными, на поверку оказывались цветочными лавками, ювелирными магазинами или однажды — гинекологической клиникой. На второй вечер в туристическом ресторане с племенными плясками я умоляюще попросил чашку чёрного кофе, а получил миску ферментированного верблюжьего молока и утешительную улыбку: «Парень, ты далеко от дома». Тогда я сдался на милость дзена кириллической изоляции. Нечитаемые уличные таблички при правильном освещении превращались в каллиграфические шедевры с русскими завитушками и казахскими акцентами. Онеметь оказалось освобождающе. Я просто бродил, рыскал по рынкам и оттачивал технику «покажи-и-улыбнись».

Так я разжился плиткой липкой фисташковой сладости, чья пряность и плотность наводили на мысли о брикете гашиша, и вертелом люля-кебаба, зажаренного на металлической трубе, похожей на пистолет на треноге. А когда понял, что на местном льду не удержаться, заплатил человеку примерно три доллара — и он приклеил мне на подошвы наждачную бумагу. Заплутав по пути в русскую баню, я забрёл в кабинет тайского массажа, где дородная женщина с навыками смешанных единоборств оседлала меня, как лошадку-качалку, пока каждая мышца не распустилась в блаженной истоме. А в поисках Музея репрессий я не сумел убедить мужчину в меховой шапке пустить меня за колючую проволоку и отступил во французский чайный салон, где съел три переливающихся лимонных макарона.

На третий день по совету Оринбасара я отправился на Зелёный базар искать свеженабитый казы. Пробирался мимо дунган, торговавших ботинками с розовым искусственным мехом, мимо корейских женщин над вёдрами с маринованной капустой и уйгурок с кадками мёда. Три неверных поворота в поисках мясного цеха на верхнем этаже привели меня в подвал. Напротив мужчины, продававшего бруски прессованной дыни, похожей в разрезе на окаменелое дерево, я уселся за столик в закусочной «Орал»: бледно-голубые стены, две люминесцентные лампы, десять столов и рабочая публика в обеденный час. На ломаном английском разговорился с двумя посетителями — у одного из них сестра жила в Мичигане. Главные клиенты, как выяснилось, таксисты.

Я попросил конину. Или, по крайней мере, мне казалось, что попросил. Девушка в аккуратном синем фартуке и лихо заломленном колпаке принесла лагман — тянутую вручную лапшу с сельдереем, луком, рубленой спаржевой фасолью, залитую томатным соусом. Сверху — кусочки баранины и глазунья. Упрашивать не пришлось. Я ел до самого дна, попеременно накручивая на вилку и втягивая неровные трубочки теста, то и дело орошая грудь жирным бульоном. И всё это время пантомимой вёл беседу с таксистом-уйгуром. Насколько я понял, он эмигрировал сюда двенадцать лет назад.

В тот миг и в той трапезе я нашёл ритуал, достойный повторения. Назавтра я вошёл в ту же дверь примерно в то же время. И послезавтра. Каждый раз хозяин, уйгур по имени Турбан Кали, приветствовал меня узнавающим кивком. Каждый раз официантка застенчиво улыбалась и вместо меню с нечитаемыми иероглифами приносила лагман. День за днём, вместе с чашкой чая приходило озарение: пусть я так и не преодолел языковой барьер, пусть не узнал, чем отличается лошадиный окорок от корейки, я всё-таки стал завсегдатаем ресторана за двенадцать часовых поясов от дома. А это, если вдуматься, и есть особый род знаточества.

Что знать, если соберётесь повторить

• Когда ехать. Зимой в Алматы скользко и колоритно: можно застать снежные бури и ледяные тротуары, но именно в это время город показывает свой суровый шик. Летом жарко, зато работают уличные кафе и рынки не превращаются в катки. • Где искать лагман. Зелёный базар, подвальный этаж, закусочная «Орал». Ориентир — продавец прессованной дыни напротив. Хозяин говорит на уйгурском и немного на русском, меню на казахском и китайском, но лагман приносят моментально — особенно если не спорить с судьбой. • Язык. Русский понимают почти все, казахский добавит вам уважения, но пара улыбок работает надёжнее любого разговорника. А если забредёте не туда, просто закажите кофе и посмотрите, что принесут. • Обувь. Серьёзно, купите наклейки-ледоступы или захватите кусок наждачной бумаги и скотч. Местные умельцы на рынке помогут с установкой за символическую плату. • Что везти домой. Казы — та самая колбаса из лошадиного ребра — продаётся в вакуумной упаковке в мясных рядах. Берите у тех, кто торгует на верхнем этаже над фруктовыми развалами. И пожалуйста, не путайте с дёнер-кебабными: гинекологическая клиника вам вряд ли пригодится.